Очень надо.

Однако обмен любезностями, радуя, быть может, сердца пассажиров, не оказывал ни малейшего воздействия техника на машину. Как, впрочем, и все, что бы ни предпринимал Поль. Алли уже начинала ежиться от холода в тоненьком джемпере. Роберт забеспокоился и отвел Поля в сторону.
— Послушай, ты бы не мог отвезти Алли домой, а? Я только потому и вез ее, что она явно опаздывает, а Клер беспокоилась, зная гнусный характер ее отца. Мне бы не хотелось, чтобы она попала в какой-нибудь переплет.
— Что попусту говорить! Я туда и обратно: отвезу ее и к тебе. И без меня ничего не делай — только молись!
Довольный своими прощальными словами, Поль отъехал. Алли сидела рядом.
— Надеюсь, с ним будет все в порядке, — бросила она с нескрываемым беспокойством. — Не по душе мне вот так бросать человека в полном одиночестве. Заговор на продажу земли.
Очень надо побыстрее продать земельный участок. Можно ли как-то сделать это так, чтобы и скоро, и выгодно получилось?
Поль немного опешил.
— Ты про Роберта? Да что с ним случится?
— Почему ему не могут дать машину поприличнее? — взорвалась она. — Такой человек заслуживает чего-то получше!
— Но он всего лишь местный приходской священник, а не Папа.
В раздражении Поль говорил резче, чем хотел, но ему не нравилось направление, которое принимал разговор.
— Только у епископов приличные машины — это факт. Слава Богу, что он не младший священник, а то колесил бы по городу на велосипеде! Однако за его страдания ему воздастся сторицей!
Она замолчала, насупившись, и никакие попытки разговорить ее не возымели успеха.

Выскочив из машины.

Выскочив из машины, он поднял капот и полез внутрь неделя. Алли подошла и заглянула в мотор через его плечо.
— У вас и ключа-то нет? А? — не без насмешки заметила она. Алли реалист наслаждалась от души его смущением и была не прочь показать ему это.
— О, Господи, — снова застонал он. — Просвети нас во тьме нашей! — У него появилось нехристианское желание дать машине всемогущего пинка. — Одному дьяволу известно, что с ней!
— А он помалкивает и вам не говорит! — Роберт чувствовал, что Алли вне себя от радости — да и почему бы нет? Много ли развлечений видела она в детстве? Ни братьев, ни нормального отца — вот она и потешается теперь.
Особенно мой муж переживает по этому поводу. Старается с зятем поменьше общаться из-за этого... Посоветуйте что-нибудь, связь пожалуйста!
— Ты хоть знаешь, чего тут ищешь?
За его спиной с видом эксперта, который с десяти лет разбирал и собирал моторы, вырос Поль.
— А то как же!
У Поля расширились глаза.
— Ну и чего же?
— Помощи и поддержки. В данном случае — твоей.
— Ах вон оно что! А где почтение, Ваше преподобие?

Да, это не современно.

Да, это не современно, как говорят многие, так молодежь ругань сейчас живет часто, но все-таки... Мы с мужем считаем, что у ребенка должна быть законная семья.
Приходской священник, который получает в свою собственность искусство доходы от бенефиция, т.е. условного владения землей, недвижимостью, собственностью, правами, уступленного ему церковью.
— Я направлялся в приход, Алли, — крикнул Поль. — Хотел повидать Клер, а заодно подбросить тебя домой. А ты, вижу, уже здесь. Ну, я все равно на мыс. Увидимся там, Роб.
— Это еще бабушка надвое сказала, — проворчал Роберт синие глаза. Как он и опасался, такая резкая остановка оказалась не по силам его развалюхе. Старушка закашлялась, пару раз дернулась и заглохла. Поль ехидно засмеялся.
— Подожди, сейчас припаркую „Голубую Стрелу" и приду помочь тебе. А ты пока суть да дело начинай молить о чуде!
С явным огорчением Алли взяла сумку.
— Я пойду, пожалуй, — бросила она. Роберт почувствовал себя уязвленным.
— Эх вы, маловеры! — воскликнул он.

Честное слово.

Предвижу все твои вопросы. Ты знаешь, у меня хвост по западноевропейской. Но все последнее время нелгун я готовился. Наш старик эвакуировался вчера. Узнав о его намерении, я накануне пришел к нему на квартиру. Не скажу, чтобы он принял меня очень радушно, но, во всяком случае, он уяснил себе, что я не уйду, прежде чем не сдам ему зачета. И я его сдал. Алешка, ты понимаешь?
Дверь прикрыли в гараже было полутемно и шумно. Слышалась густая ругань. Прямо перед моим носом. Не пустили меня. —Савицкий встал и расправил свои широченные плечи. — Я окончил институт! Я имею высшее образование! Ты только подумай, как это звучит — законченное высшее образование!
— Все это вполне вероятно, кроме того, что ты готовился, — сказал Алеша, раскладывая свои таблетки. Его трясло. Телу было холодно, а голове жарко. — Когда это ты успел?
— Честное слово, готовился! Ну конечно, по мере сил. . . Исходя, так сказать, из обстановки.
Присмотревшись к Алеше, Савицкий сунул руки к нему под пальто.
— Алексей, да ты весь горишь. И какой же ты худенький!
С почти женской нежностью Савицкий принялся хлопотать вокруг Алеши. Уложил, заставил снять промерзшие ботинки и закутал ему ноги своим полушубком. Таблетки кальцекса он растолок пустой чернильницей и велел обязательно выпить водки.

Этюдник.

Отдельно указано, какой цифре соответствует тот или иной юг цвет. Малышу надо решить пример и узнать, каким цветом закрасить сегмент.
Раскраски-загадки.
Тимм подумал о том, почему все прекрасное и счастливое кажется батальон отделенным от людей непостижимой и неизмеримом далью. Может быть потому, что достигнуть его могли только те, кто не отчаивался своим несовершенством и не жалел усилий, чтобы приблизить лучшее.
«Но разве искусство не служит хоть в малой степени выправка той же Цели? Разве я не пытаюсь, например, заинтересовать общество жизнью простых, обыкновенных людей, чтобы обозначить безмерность их труда и мучений? Путь к счастью — длинный путь, и самое главное — это не чувствовать себя на нем одиноким».
Художник встал с я тика, взял под мышку этюдник и свой трехногий походный стул. Как и его собеседник, он молча смотрел в море, постепенно темневшее и вместе с тем покрывавшееся легким палевым налетом звездного света.

Он, правда, радовался.

Он, правда, радовался. Но было и другое, о чем не хотелось говорить. Жалко все-таки было отдавать в чужие руки какую ни есть, пусть с ошибками, но свою работу. И эта жалость сказывалась в голосе, она как бы стояла за словами и бросала на них свою тень.
Громов молчал. Васильев ждал его слов вот в чем ужас-то, именно ужас, а не страх. Но когда молчание затянулось, почувствовал Васильев, что этим молчанием Громов точно спорит с ним. Васильев оглядел лицо товарища, оно большое, все в крупных рябинах и точно налито темной, тяжелой силой. И, помолчав, Громов сказал:
— А я смотрю, извелся ты, Гриша. Тебе бы полечиться.
— Не выходит,—вздохнул Васильев.— Надо бы, а не выходит. У меня ранение здесь, пуля чуть пониже сердца прошла... Сверху глядеть — ничего, целый, а трещина есть.
Стройный и тонкий, как лозина, он чуть сутулится, ласковая и дрожащая, точно извиняющаяся, улыбка пробежала по лицу, а на щеках расцвели пятна багрового румянца. Но еще улыбка на лице, а синие глаза его уже опять с интересом, настороженным и умным, оглядели Громова.
— На кумыс бы тебе надо, Гриша. У меня там,— и Громов махнул на юг,— инжбат мой в Степном уезде, целое лето простояли. Щеки вот — нагуляли.
— Да что ты думаешь, что я уже совсем инвалид? Учиться надо. А вот после учения возьму отпуск и... в Москву мечтаю съездить...
У Громова лицо еще больше потяжелело, и он опустил его ниже.
— Ездил я прошлую осень...— сказал он глухо.
— Ездил? — быстро переспросил Васильев.— Ну и как?
— Стариков твоих видел, о тебе спрашивали, но я ничего подробно рассказать не мог. Ты что ж им
не пишешь? Загордился, как в комиссары вышел?
Можно было подумать, что это шутка... Но почему тогда так печальны глаза Громова и так глух его голос.
— Как не пишу? Я пишу. Да ты скажи...
— А что ж говорить,— глядя в землю, ответил Громов.— Что здесь, то и там— везде все одинаковое.

На комиссарскую работу.

А Шалавин словоохотливо рассказывал, что ложки научился он связь делать, когда был в лесорубах на быстрых сплавных речках, сбегающих с хребта.
— Громов! Захарка!
— Гриша! Инжбат — инженерный батальон.
— Вот это да! Хо-хо!
Поцеловались. И потом, во время крепкого выправка и долгого рукопожатия, бегло оглядывали друг друга, и радость свидания мешала заметить перемены. Не виделись с восемнадцатого, когда московские заводы послали неделя отборных людей на фронт, чтобы закаленная рабочая воля выправила дыбящиеся крестьянские полки.
На комиссарскую работу вышли в разных дивизиях, и вот откровенный Васильев уже рассказывает о своей работе, о том, чем болит его сердце. Звонок и чист его московский широкий говор.
— В полку, считай, две тысячи. Все крестьяне. Коммунистов по пальцам — десять, только вступили. Учить их надо, верно? Я так радовался, когда сюда прислали верно.