Как учила Наташа.

Алена помнила примету бабушки Тани: «Птица напилась водички — весна пришла».
В школе солнце, бьющее в окна, делало всех сонными, медлительными. Вместо Рыбы несколько уроков провела учительница из математической школы. Она всем говорила «вы», как чужая. Да она и была чужой. Потом появилась студентка-практикантка Наташа. Она была невысокой девушкой, носила короткие сапоги, короткую юбку, вишневые колготки. И была гладко, без морщин затянута этими колготками, сапогами, белой вязаной кофточкой. Мальчишек Наташа усмиряла открытым насмешливым взглядом. Посмотрит внимательно-внимательно, да еще иронически сложит пухлые губы и так улыбнется, что даже Куманин тушевался, опускал глаза и если хихикал, то видно было: хихикает не из озорства, а по глупости.
Как учила Наташа — по учебнику, не по учебнику,— никого не интересовало. На улице — весна. И уроки проходили в игре, которую вели мальчишки со студенткой-практиканткой. Они не хамили Наташе и ничего ей не подстраивали, как Рыбе.

И вот при таком пекле.

Сегодняшней при встрече, учтем в работе. Вот вам сложней, и если вы считаете для себя неприемлемым работу с нами, мы не будем настаивать.
— Знаете что, зовите меня просто Рашмаджаном.
И хотя день клонился к вечеру, жара не спадала, тутовники же, росшие по обочинам неширокой дороги, еще не набрали силы после рубки на корм шелкопрядам, поэтому почти не давали тени. Стекла опущены до предела, ветер врывается в салон, но он почти не охлаждает, ибо он сухой и горячий — такое впечатление, что они не в машине, бегущей меж хлопковой безбрежности, а в сауне, в которой еще и включен вентилятор. Вроде бы совсем недалеко они отъехали от Ташкента, а гляди ты, совсем как в парной. Нет, в Ташкенте тоже не среднерусская благодать, но там терпимо. Может, еще и оттого, что много тени, есть вода, да и в домах прохладней, чем на улице, а здесь все открыто солнцу. Припекай во всю свою мощь, без огляда, без опаски.
И вот при таком пекле, что весьма удивляло Тихова и его товарищей, часто среди однообразной зелени полей мелькали ярко-красные платки, двигавшиеся по хлопковым рядкам, то сгибаясь, то разгибаясь.
— Одни женщины. А где же «корабли белого золота», которые плавают по экранам телевизоров? Где мужчины?
Это Яковцев высказал недоумение всех. Он, правда, ошибался. Собирали хлопок не одни женщины.

После революции.

Потом Максим Лаврентьевич привязался к архиву, проводил целые дни за старинными фолиантами, вдыхая с полуистлевших страниц почти ощутимый запах истории.
В гражданскую войну, когда, отступая от белых, Красная Армия эвакуировала город, Максим Лаврентьевич всю ночь провозился в архиве. На рассвете он принес домой связку самых ценных книг и рассовал их по узлам, выкинув, несмотря на протесты жены, кое-что из вещей. А подлинные письма Кутузова — ветхие, пожелтевшие листки, потертые на сгибах, — заложил между страницами толстой клеенчатой тетради и под фуфайкой, на себе увез из города.
После революции он вернулся в Москву и поселился с женой на одной из подмосковных бревенчатых дач. В мезонине жила одинокая некрасивая фельдшерица Анна Ивановна, с которой быстро и прочно подружилась его жена.
Первые после возвращения дни Максим Лаврентьевич ходил по московским улицам, торжествуя, как хозяин, вновь завладевший отобранным у него добром. Относясь к своей специальности с большим уважением, Максим Лаврентьевич очень гордился, что и в его жизни был случай, когда он поступил решительно и принес стране немалую пользу — спас кутузовские письма.
Через много лет, когда Кира была уже взрослой, вспоминая о годах гражданской войны, Максим Лаврентьевич всякий раз упоминал об этих письмах.

Но какая-то пружинка.

Но какая-то пружинка внутри нее потихоньку начала ослабевать.
— Вы бы, тетя, дали мне заниматься, — повторила Катя уже другим голосом.
Когда они вернулись в комнату, Павел Гаврилович одевался. Спросонья он всегда бывал молчалив.
Катя снова взялась за учебники. В соседней квартире тоже захлопали дверями, заговорили. Катя подумала: как она привыкла к особому распорядку суток в заводском городке! Время здесь делится не на день и ночь, а на три смены. Ночью в чьих-то окнах всегда горит свет. Кто-то спит, а кто-то бодрствует, и ты никогда не чувствуешь себя одиноким.
Отец Киры Максим Лаврентьевич Стародумов еще до революции окончил Московский университет по историко-филологическому факультету. Он был коренной москвич, но найти место в Москве не смог. Никаких связей у него не было, а кроме того, неоднократно привлекался к ответственности за участие в студенческих сходках и уличных демонстрациях. Он храбро убеждал себя, что гораздо полезнее «нести знания в захолустные российские углы», но все-таки разлука с родной Москвой была для него большим ударом.
Заняться в провинции преподаванием ему тоже не удалось, и он с трудом устроился на работу в архиве одного из маленьких губернских городов.

Молодежь.

 

Он разглядывал портрет, беспечно всматриваясь в рисунок и явно не думая об оригинале. Воронин это почувствовал, и ему это не понравилось.
— Что-то ты больно спокоен, парень?—спросил он, как всегда, прямо и резко, недовольно пошевелив жесткими, как щетка, усами.
— А чего же мне беспокоиться?—с искренним добродушием удивился Виктор.
И к Кате и к мысли о том, что она все равно будет его женой, он привык за последний год так же, как к десяти пальцам на руках. Не радоваться же, в самом деле, всякий день, что они есть и их десять. Он так и сказал Дмитрию Петровичу.
Дмитрий Петрович поглядел на Виктора, покачал головой укоризненно и ничего не сказал. Задумавшись, он стал медленно бродить по комнате.
Виктор стоял спиной к столу, опершись руками о край его.
— Дмитрий Петрович, Катя — это ладно, а вот почему вы со мной всегда как с мальчиком?—вдруг спросил он, следя за Ворониным. Темные брови его сомкнулись на переносице, и лицо сразу стало жестким. — Все поздравляете да поздравляете. То пятый разряд,- то в институт. С чем тут поздравлять?
Воронин остановился.
— Ас тем, что заелись вы, молодежь!—гневно сказал он, —Не с чем, выходит, тебя и поздравить?

Все трое засмеялись.

Все трое засмеялись. В Петре словно мигнула красная лампочка, предупреждая об опасности. Но, он все еще старался сдерживаться, внушая себе, что сегодня особенный день и совершенно немыслимо его чем-нибудь испортить.
— Слушай, парень, отойдем на миг, — сказал он как можно миролюбивей и оттянул Нового за рукав к бревенчатой стене дома. — Хватит тебе петрушку ломать. Ну подлечи свои верхушки, да работать надо. Научишься, человеком станешь.
— Простите, этот процесс непосредственно под вашим идейным руководством будет протекать?— спросил высокий юноша. А Новый опять заговорил нарочито громко. Слова вылетали из него, как под давлением.
— Человеком стать? А где условия? А квартиру вы мне дадите? А право на искренность я в ваших казармах не потеряю?
Услыхав о квартире, Петр напомнил парню, что на заводе он без году неделя, отечество пока ничем не порадовал и на площадь ему претендовать рановато.
— А может, я жениться хочу?—сказал Новый, засунув руки в карманы брючек. — Или мне только при коммунизме будет положено? А я сейчас все хочу. Понимаете, милорд, сейчас!—Он потер себя ладонью по груди.— А на потомков мне наплевать. Что я от ваших потомков видел?
С горечью и гневом Петр вспомнил день, когда этого паразита принимали на завод.

Глупыш.

Глупыш, — сказала она. — Игорек глупыш! Ведь я сейчас уйду. Я только принесла бутылочки. Ты же просил, и где эта баба?
Как же благодарен был ей Иван Васильевич за этот материнский отказ от такой редкой и желанной их встречи!
Он, кажется, разлюбил бы ее, если бы она смогла в этот вечер не подумать о мальчике.
Но все это не могло долго продолжаться. Дивизия переходила в первый эшелон. Комполка вызвал Шевелова и велел отправить мальчика в тыл.
— Ну и усыновляйте на доброе здоровье, — одобрил он. — А пока к тетке, в детдом, куда хочешь. Бумагу сочиним. Человека, наконец, отправим! Ну что ты, Иван, маленький, что ли?—прикрикнул Белоус, исчерпав все доводы сейл.
В батальоне все соглашались и все горевали. И Вера тоже горевала. Шевелову было радостно видеть в ней еще смутные черты будущей матери. Он знал — сколько бы ни было у них детей, а первенцем, пробудившим в их душах великую общность ответа за третью маленькую жизнь, всегда останется Игорь.
Они оба провожали Игоря в дивизию. Уезжал он с Петром Алексеевичем, покорившийся, притихший. Вера плакала так, словно это они оставались в тылу, а мальчика отправляли в опаснейшее место. Игорь хмурился, но не плакал. Только когда нужно было уже садиться в машину, бросился на шею сначала к Ивану Васильевичу, потом к Вере — крепко обнял и поцеловал, а лучше в лондон.
Иван Васильевич и Вера ночевали в селе, где стоял штаб дивизии. Вера проплакала долго, уткнувшись в жесткую солдатскую шинель Шевелова.